Мультфильм «Баба-яга против», сделанный в эстетике тяжелого наркотического прихода, и дающий (в сложной иносказательной форме) отпор всем людям недоброй воли, стал главным анимационным шлягером. Олимпийская символика появилась на одежде, на посуде, на обоях, на шторах и гардинах, на кухонных клеенках, в виде разнокалиберных сувениров, вымпелов и календарей — такая популярность колец не снилась и Толкиену. Олимпийский Мишка надолго стал главным персонажем для отечественных производителей игрушек.

Глядя, как главный медведь страны взлетает под песню Пахмутовой на воздушных шарах в день закрытия Олимпиады, многие рыдали в голос. Для всех нас что-то кончилось. Что-то большое, хорошее, что-то очень важное навсегда унеслось от нас в темнеющее небо.

Просмотры на квартирах проходили в конспиративных условиях. Все знали про излюбленный ментовский трюк — обесточить подъезд, чтобы злополучную кассету нельзя было извлечь из магнитофона.

В магазине «Телевизоры», что неподалеку от оперного театра, появился натурально экспонат кунсткамеры — советский видеомагнитофон марки (точнее уже не вспомнить) то ли «Спектр», то ли «Темп». Аппарат представлял собой тяжелый и объемистый куб с кассетоприемником, расположенным на верхней грани. Продавщицы все время настороже: дети постоянно норовили пробраться в отдел и нажать кнопку, чтобы крышка оглушительно выстрелила.

В городе открылись первые кооперативные кафе, видеосалоны, видеопрокаты, студии звукозаписи, работавшие круглосуточно киоски. Оборотистые дончане торговали жевательной резинкой и плакатами с изображением группы «Наутилус Помпилиус» — даже на мелочевке делались хорошие деньги. Бойкая торговля шла на Мотодроме и «вечернем» рынке, в многочисленных частных «комиссионках», продававших уже не привычный для советских времен секонд-хэнд, но разнокалиберный пестрый хлам из Турции и Польши. В конце 80-х в Донецке появилась формация бизнесменов необычайно широкого профиля. Они продавали, покупали и меняли все — от целлофановых пакетов и аудиокассет до валюты и ракетного топлива. В речевой обиход вошли зловещие термины «рэкет» и «крыша».

Пожалуй, наиболее ярким и богатым эмоциями был возраст, который писатель Мартин Эмис называет «стадией анального юмора» (это, когда выделения человеческого тела вызывают живой интерес и кажутся ужасно смешными). Начиная с простого (вымазать дверную ручку экскрементами, подбросить на тротуар кошелек с собачьей какашкой внутри), мы постепенно усложняли задачи и добивались, порой, феерических результатов.

Пожалуй, жанровой вершиной стала злая забава с названием «дерьмовый капкан». Вечером, после того, как стемнеет, мы выкапывали посреди газона яму диаметром в тридцать сантиметров и глубиной в полметра. Углубление на две трети наполнялось заранее припасенными каловыми массами (благо, жители двора выгуливали на газонах собак, да и от желающих сделать «личный вклад» отбоя не было). Сверху сооружалось хрупкое перекрытие из тонких веточек, которое достоверно маскировалось травой и листиками. Утром на газоне появлялись девчонки в своих белоснежных гольфиках, а мы, замирая от предчувствия праздника, занимали наблюдательные позиции. Я никогда не забуду тот чавкающий звук, с которым жертва по колено погружалась в бурую зловонную гадость. Не забуду, как выражение недоумения на ее лице сменялось гримасой стыда и отвращения, а пасторальная утренняя тишина взрывалась отчаянным ревом. Поверьте, никакая «Playstation» не окажет столь мощного формирующего влияния на будущий характер. Некоторые из нас получали урок и покидали газон в слезах. А некоторые тут же прикидывали дислокацию новых «капканов».

Не стану скромничать, пакостили мы столь самозабвенно, изобретательно и опасно, что нынешним Макколеям Калкиным ловить определенно нечего. Уже в начальных классах мы сделали ряд изобретений, которые круто изменили школьную жизнь. Как выяснилось, если прикрепить к подолу одноклассницы веревку (лучше всего французской булавкой), а другой конец, украшенный, к примеру, красивым бантом, перебросить ей через плечо, то она обязательно потянет бант вниз, и юбка задерется к всеобщему ликованию. А наблюдать за сверстниками, съезжающими вниз по перилам, будет значительно интересней, если вбить в перила (внизу, где скорость максимальна) гвоздик.

Огромной популярностью пользовалась в донецких дворах самопальная пиротехника. Отсутствие фабричных петард мы компенсировали изготовлением самодельных аналогов — столь же опасных и непредсказуемых в эксплуатации. Одним из самых культовых гаджетов была, так называемая «чиркалка-кидалка» — смесь марганца и спичечной серы, замотанная в изоленту. Чтобы «жахнуло», нужно было чиркнуть запалом из спички по коробку и бросить (последнее, нужно сказать, успевали не все). Безотказно работало приспособление из двух болтов, вкрученных с двух сторон в гайку, между которыми засыпалась все та же сера. Железякой, что есть силы, ударяли об асфальт. А главная интрига состояла в вопросе, кто получит по лбу, если сорвет резьбу.

В отличие от легкодоступной серы, бертолетова соль ценилась очень высоко. Конечно, ее можно было соскабливать с хлопушек, но хлопушки появлялись в магазинах только зимой, и имели зловредное свойство взрываться (при «взятии соскоба») в руках. Поэтому за ценной солью специально ездили на завод цветметаллов, не считаясь с риском получить от сторожа заряд соли обычной.

Добытое сокровище залепливалось в пластилин на манер вареника. Швырнув «пельмень» в стену, можно было разбудить пару кварталов (расплавленный пластилин при этом красиво растекался по свежей штукатурке).
Узнав, что где-то ведутся сварочные работы, мы тотчас снаряжали туда поисковую экспедицию. Разжившись карбидом, мы фасовали его по бутылкам с водой, затыкали их пробками и ждали, какая рванет первой.
Впрочем, для того, чтобы хорошо провести время, не обязательно было возиться с такими сложными устройствами. К примеру, можно было просто положить в костер баллончик с дезодорантом. Или грохнуть кирпичом по капсюлю из ружейного патрона. Кусочек такого капсюля все еще сидит у меня в ноге, как напоминание о том, какое счастливое и яркое было у меня детство.

Командные дворовые игры также здорово изменились. У подъездов больше не играют в «резиночки» (конечно, игра была насквозь девчачьей, но искушение попрыгать часто брало верх над половой солидарностью), не чертят мелом «классики». Никто не играет в «казаков-разбойников», в «выбивного», в чудной гибрид баскетбола и волейбола под названием «пионербол». Или играют, просто меня не берут?

Сдается мне, из всех дворовых забав моего детства, испытание временем выдержал только футбол. Да и тот потерял в азарте и остроте. Просто футбольный матч — это, конечно, здорово. Но точно не сравнится с игрой, «на своем поле», когда ты знаешь, где расставлены «дерьмовые капканы», а команда из соседнего двора — нет.

В 85 году мне исполнилось 12. К этому времени, я в совершенстве знал свод законов и правил, позволявший свести риск к разумному минимуму. Никогда не оборачивайся на свист — если свистит кто-то знакомый, он окликнет тебя по имени. Если этого не происходит, а свист повторяется, сразу переходи на рысь. Не заходи в арки, в незнакомые дворы и скверы без крайней на то нужды. Переходи на другую сторону улицы, если впереди — незнакомая компания. Не выходи за границы своего района в одиночестве. Знай клички и прозвища персонажей, имеющих авторитет в твоем районе. Знай, какие из подъездов на твоем маршруте — проходные.

Я вырос в доме на бульваре Пушкина, и учился в первой школе. Не смотря на то, что местность эта во все времена считалась центровой, респектабельной и спокойной, не проходило недели, чтобы я не заявился домой с новым фингалом — стереотип о безопасности района был сильным преувеличением. С другой стороны, взрослых в эти проблемы никогда не посвящали. Откуда им было знать?

Самым непримиримым и грозным врагом Ворошиловки была Александровка — Ленинский район. Приграничные территории, вроде моста через первый городской ставок или парка Щербакова, всегда были зоной войны. Победы над многочисленными и абсолютно бескрышными «александровскими» были большой редкостью. Кроме того, вес имели Нижние Дворы (окрестности Кальмиуса) и Пятый участок (Киевский район). Ходили легенды о кровожадности полномочных представителей Азотного, Абакумова, Мирного и «Щетки». Однако стычки с ними происходили не часто, в силу географической удаленности этих районов.

Разумеется, все это не означает, что в своем районе ты мог разгуливать спокойно: пройти мимо «Болота» (так назывался бетонный бассейн на площади Ленина и прилегающий к нему сквер) или «комнаты школьника» (неподалеку от памятника стратонавтам), и не получить напутственную зуботычину от своих же «ворошиловских», было практически невозможно.

Основная масса уличных бойцов была безликой и малоинтересной: в каждом районе, наверное, даже в каждом дворе были свои Белые, Малые и Бесы. Впрочем, среди всех этих детей кукурузы попадались и эксклюзивные экземпляры. Ворошиловка, к примеру, могла похвалиться двумя совершенно невменяемыми братьями (по-моему, их так и называли — «близнецы»), наводившими на округу ужас, во-первых, своей неразличимостью, а во-вторых, тем, что один из братьев всегда садился на корточки у тебя за спиной, и второму было достаточно легонько толкнуть тебя в грудь, чтобы ты загремел черепушкой об асфальт. Был также персонаж по прозвищу Фасос, который, кажется, никого и пальцем не трогал, но нажил репутацию монстра, благодаря страшной в своей необъяснимости кличке. Рассказы об их похождениях сквозняками гуляли по подворотням, безбожно перевирались во дворах, проходили сквозь перегонные кубы многоэтажек и обретали на выходе очертания мифа.

Причины, по которым приходилось «махаться», были самыми разнообразными. Неверный дресс-код или нестандартный музыкальный вкус. Неправильная походка и, конечно, принадлежность к неправильному району. В те времена, звякающая в твоих карманах мелочь, была далеко не главной причиной, по которой тебя «трусили» на каждом углу. Процесс охоты был куда важнее, чем сама дичь.

В очередной раз возвращаясь домой с расквашенным носом, оплакивая потерю карманных денег, в сотый раз чертыхая родителей за то, что отвели меня не на бокс, а в музыкальную школу, я бы ни за что не поверил, что когда-нибудь смогу вспоминать об этом с оттенком ностальгии.

На излете 80-х, уличный «махач» был катализирован сразу двумя мощнейшими факторами. Во-первых, появились многочисленные видеосалоны, в которых показывали ленты с Брюсом Ли и Чаком Норрисом. Во-вторых, открылась прорва самодеятельных школ каратэ, тай-квон-до и рукопашного боя. Если раньше уличный мордобой был относительно бескровным, то теперь шансы весьма чувствительно получить по башке самопальными нунчаками возрастали многократно.

А уже в начале 90-х, вся эта гоп-стоп возня пошла на убыль. Песня группы Bad Balance «Быки» подвела итог эпохе: быдло в спортивных штанах, («Адидас-торшн» у него на ногах), конечно, никуда не исчезло, но озаботилось «взрослыми» проблемами — рэкетом, борьбой за сферы влияния, отстрелом конкурентов. Бескорыстный уличный махач за престиж района сначала сместился от центра к окраинам, а после — исчез. И сейчас случается, разве что по самой клинической пьяни.

Чтобы доска приобрела хоть какую-то маневренность, нужно было ослабить гайки на брюхе скейта. Я лично не помню ни одного персонажа, у которого хватило бы проницательности, чтобы захватить в магазин набор гаечных ключей, или терпения, чтобы донести покупку до дома. Распаковав диковинную штуковину, все без исключения вспрыгивали на адский драндулет системы «поворотов и стопов нет» прямо у входа в спорттовары. Не знаю, как обстояли дела у жителей других районов, но те, кто покупал скейты в магазине «Старт» на Университетской, стабильно проходили маршрут «кусочек бульвара Пушкина — бордюр — клумба с нарциссами — областная травматология». Стоило это удовольствие 40 рублей плюс расходы на бинты и йод. Совсем не дешево по меркам 80-х.

Первые скейты советского производства были снабжены резиновыми колесами. Второе поколение отличалось более широкой доской и пластмассовыми колесами, производившими шум, достойный альбома группы Manowar «Громче, чем ад».

Появление скейтов моментально понизило в статусе владельцев велосипедов. Даже обладатели навороченных спортивных лайб «Старт-шоссе» и «Турист», отчаянно завидовали камикадзе со скейтами — деревяшка с подшипниками сигнализировала о «продвинутости» своего владельца почище вываренных в хлорке джинсов.

В те времена, слова «бординг» или «фристайл» в ходу не были, программу «Yoz» на канале «Евроспорт» не показывали, широких штанов и бандан не носили. Скейт не был ядром экстремальной поп-культуры и кланообразующим транспортным средством. Он не формировал вокруг себя особый слэнг и музыкальные вкусы, особый образ жизни и манеру одеваться. В те времена на нем просто катались. Кроме бульвара Пушкина, большой популярностью у скейтеров 80-х пользовались тротуары вдоль проспекта Ильича и аллеи парка Ленинского комсомола. Докатиться до конца трассы одновременно со своим скейтом всегда считалось здесь большой удачей. А самым ходовым трюком тогдашних экстремалов было составить два скейта в тандем. Это развивало огромную скорость, кататься на тандеме нужно было вдвоем и сидя, а увернуться от него не удавалось ни одному прохожему. Что, разумеется, делало всякий спуск гарантированно захватывающим аттракционом.

Торговля в «Березках» осуществлялась на чеки «Внешпосылторга» — ими поощряли патриотов, которые поработали за рубежом, и нашли в себе мужество вернуться обратно. В ходу были купюры достоинством в 100, 50, 20, 10 чеков, а также крошечные бумажки по 50 и 25 копеек. Чеки нужно было предъявлять на входе, без них в «Березку» категорически не пускали. Случалось, что граждане, никогда не бывавшие на стройках коммунизма в Монголии и Вьетнаме, и не имевшие ровным счетом никакого касательства к советскому диппредставительству в Алжире, брали чеки взаймы — просто для того, чтобы попасть внутрь.

Неподалеку от входа всегда паслись барыги-перекупщики, торговавшие чеками по устойчивому курсу — один к двум. Ассортимент «Березок» формировался по принципу этнической эклектики — здесь можно было купить зажигалку Zippo, а можно — расписной тульский самовар. Впрочем, ажиотаж вокруг чеков (в народе их почему-то упорно звали «сертификатами») был нешуточный и, разумеется, не из-за сувениров. Обладатель чеков на сумму 9.5 тысяч мог без всякой очереди приобрести автомобиль «Волга» или моднейший мебельный гарнитур. Рядовой товарищ без «сертификатов», как правило, переплачивал за то же самое втридорога.

ЛИЧНОЕ
Рассказывает Александр Макеев, декан ДонНТУ.

«Свое первое посещение «Березки» я помню до сих пор. Я предъявил вахтеру тощую пачечку чеков. Он смерил меня долгим профессиональным взглядом. Такой взгляд мог быть, разве что у отставного сотрудника спецслужб. Когда я пришел в третий или четвертый раз, и потянулся к бумажнику, он кивнул мне как старому знакомому, и сделал приглашающий жест. Я понял, что причислен к касте избранных. В советской торговой иерархии вахтер «Березки» всегда занимал не последнее место — наверное, где-то после «завбазой» или, скажем, старшего товароведа.

С развалом СССР, в условиях тотального товарного дефицита в «Березки» пришли очереди и классическая формулировка «больше трех в одни руки не отпускать». Если раньше здесь прохаживались томные пижоны, щупавшие твид дорогих пиджаков, то сейчас «элита» томилась у входа в ожидании, когда завезут хоть что-нибудь. «Березки» агонизировали. Вахтер на входе как-то сник и даже уменьшился в размерах. Позднее я, кажется, видел его в том же амплуа в одном из студенческих общежитий».

Позднее советская графическая агитка стала писком китчевой моды, а после пережила унизительный период насмешек (помните популярный пародийный плакат «С пидарами не пью!»?) и забвения. Однако в советские времена к ней относились с максимальной серьезностью и почтением. Нужно признать, что среди всего-этого лубочно-плакатного мусора попадались настолько пронзительные экземпляры, что забыть их я не в силах по сей день. К примеру, на щите возле пожарного депо висел плакат с мужиком, в отчаянии обхватившим руками голову, и душераздирающей надписью «Мама, зачем я пил?». А Ленин — «ум, честь и совесть нашей эпохи», наверняка заинтересовавший бы Шерлока Холмса (большого ценителя нестандартных черепов), и сложенный из квадратиков на стене 33-й школы, все еще хмурится всякий раз, когда я делаю что-нибудь нехорошее.